В советских учебниках стахановцы представали передовиками производства, энтузиастами, готовыми горы свернуть ради светлого будущего. Партия превозносила их до небес, а сами рекордсмены купались в лучах славы и привилегий. Но вот парадокс: коллеги по цеху этих «героев труда» откровенно ненавидели.
И причины у этой ненависти были веские.
Рекорд под копирку Начнем с того, что знаменитый подвиг шахтера Алексея Стаханова с самого начала был… постановочным. Инициатива исходила не от забойщика, а от партийного руководства донбасской шахты «Центральная-Ирмино» — им позарез нужен был рекорд к очередной дате. Для Стаханова создали тепличные условия: забой очистили от других рабочих с отбойными молотками (чтобы не мешали, так как воздух для молотков шел от одного компрессора), а крепить стены вместо него стала специальная бригада.
Задача самого Стаханова была одна — рубить уголь. В ночь с 30 на 31 августа 1935 года рекорд состоялся: 102 тонны за смену. На выходе — 200 рублей премии и статья в «Правде» (журналиста на рекорд пригласили заранее). Почин подхватили другие шахтеры, рекорды посыпались как из рога изобилия. Но вот что показательно: из-за особенностей такой «рекордной» добычи и проблем с вывозом угля на поверхность, общая производительность шахты выросла всего на 0,7%.
Материальная магия
Официальная пропаганда твердила: стахановцы перевыполняют нормы из чистой любви к труду. На деле их влекли вполне конкретные блага. Лев Седов в своей работе «Стахановское движение», вышедшей по горячим следам, приводит красноречивые цифры. Шахтер-забойщик-стахановец зарабатывал больше 1600 рублей в месяц. Его коллега, не удостоенный этого звания, — от 400 до 500. Коногон-стахановец получал 400 рублей, обычный коногон — 170. Такая же вилка была и в промышленности. Но деньгами дело не ограничивалось.
Стахановцам полагались:
- квартиры вне очереди, нередко уже с мебелью;
- путевки в престижные санатории;
- места в детских садах для детей без ожидания;
- бесплатные домашние учителя;
- билеты в кино и даже внеочередное обслуживание в парикмахерских.
Цена рекорда
Однако за красивой картинкой скрывалась жесткая производственная реальность. Подвиг стахановца был единичным и не мог повторяться изо дня в день. Более того, он ломал производственный цикл, вел к простоям и срывам планов. Классический пример: кузнец Бусыгин на Горьковском автозаводе выдал за смену 117 валов. Средняя выработка на заводе Форда, с которым тогда равнялись, составляла 100 валов. Только вот Бусыгин после своего рекорда простаивал два дня, а фордовский кузнец спокойно ковал свои 100 валов в смену — день за днем. Главный же удар по простым рабочим пришелся на нормы выработки. Увидев, что стахановцы способны на невозможное, директора предприятий начали повышать нормы и снижать расценки для всех остальных. Инициативу подхватили по всей стране. Сам Сталин в программных статьях обосновывал необходимость такого шага.
Ненависть в цехах
Результат не заставил себя ждать. Рядовые рабочие возненавидели стахановцев. И эта ненависть быстро перешла от моральной к физической. Газета «Труд» сообщала: «аварии и поломки механизмов – излюбленное средство борьбы против стахановского движения». В ход шло всё: портили станки и инструменты, били, издевались. «Известия» рассказали историю о стахановце, которому подожгли бумагу на ногах во время сна — он получил сильные ожоги. В 1935–1937 годах газеты пестрели заметками о судебных процессах: за угрозы убийством стахановцев давали от двух до четырех лет. Доходило и до реальных убийств. По публикациям «Правды» 1935 года, расправы со стахановцами происходили по всей стране — еженедельно, а то и чаще.
Чекисты на защиту
Ситуация стала настолько серьезной, что властям пришлось подключать тяжелую артиллерию. Убийство стахановца переквалифицировали из бытового преступления в диверсию и терроризм. В особо «идейных» случаях дело доходило до обвинений в «троцкистско-зиновьевском фашистском заговоре». Наказание полагалось суровое — вплоть до расстрела. Партийные вожди, в свою очередь, использовали волну насилия, чтобы подтвердить сталинский тезис об обострении классовой борьбы по мере строительства социализма. С такими оценками в центральной печати выступали, например, руководитель Украины Павел Постышев и ленинградский партийный босс Андрей Жданов.
Жизнь после рекорда
Самого Алексея Стаханова эти дрязги не коснулись. Его перевели в Москву, устроили на теплое место. Он вошел в круг Василия Сталина, сына вождя, и они, по свидетельствам, вели довольно разгульную жизнь. Из протоколов того времени известно: Стаханов любил ради куража палить в воздух из именного наградного пистолета. Ирония судьбы: человек, чье имя стало символом ударного труда, оказался в финале не столько героем производства, сколько декоративной фигурой — и, отчасти, участником столичного хулиганства.
Эпилог
Стахановское движение стало яркой иллюстрацией советской системы со всеми ее противоречиями. С одной стороны — громкие рекорды, щедрые привилегии и государственный пиар. С другой — разрушенные производственные ритмы, озлобленные коллеги, насилие и жесткое подавление недовольства. Герои, которых прославляли, оказались изгоями в собственной среде. А те, кто должен был равняться на них, платили за чужой успех своими нормами, зарплатами и нервами. В этой истории не было правых и виноватых — была система, которая умела создавать героев и так же умело делала их мишенью.
Комментарии (0)